Стихотворение
БОЛЕЗНЬ
Шевырёв С. П.

Пою болезнь — и песнь мне будет славой!
Она меня к потомству доведет:
Нельзя не быть той песни величавой,
Которую страдание поет.
Я сам герой, сам и творец поэмы;
Весь мир ее содержится во мне.
Мои ль уста пребудут хладно-немы,
Когда душа горит в святом огне?
А ты, Господь, пославший искушенье,
Ты ж силы дашь перенести его,
Ты ниспошлешь святое вдохновенье,
Ты претворишь страданье в торжество.
Чтоб стоны перешли в живые звуки,
Дыханье боли в чистый фимиам,
А тело — жертва и тоски, и муки, —
Преобразилось в освященный храм,
Чтоб жилы в нем как струны загремели,
Чтоб сердце в нем взыграло, как живой орган,
А чувства все, как ангелы, воспели
Небесный хор из тысячи осанн!
Как алчный зверь в глуши лесов заветной
Волочится за жертвою своей,
Следит за ней хитро и неприметно
И, уловив из-за густых ветвей,
Впивается холодными когтями
В страдалицу и мучает ее,
Но жизнь щадит: такими же путями
Крушит болезнь игралище свое,
Сначала так, легонько и несмело,
Томит она страдающего ей;
Потом уж все вонзает лапы в тело,
И нет меча против ее когтей.
И слышится то оханье, то скрежет!
И сколько мук! То гвоздь вобьет тупой,
Кольнет иглой, ножами вдруг зарежет,
То тяжестью задавит пудовой!
И в час ночной, как дня смолкают звуки,
И тишины потоки пробегут,
Еще сильней ее бывают муки;
Вот полночь бьет — а уж тревога тут!
Зову врача — почтенный муж науки,
Известный врач, больного посетил;
Он в жизнь свою изведал наши муки
И все болезни строго изучил.
Целебные дары природы местной,
Все, что она рассеяла вокруг,
И сколько сил целебных в поднебесной,
Врачующих язвительный недуг,
Все знает он — и все он, чередуя,
К целению недуга призывал,
То болью боль насильственно врачуя,
Чудовища он силу ослаблял.
Но грозное бестрепетно стояло,
Не слушаясь врачебных сил вождя;
Спустив на миг, опять гвоздем стучало
И резало ножами не щадя.
Но муки те смягчало размышленье;
На всякое страдание и зло
О сколько сил благое Провиденье,
Целебных нам, повсюду припасло!
В Америке лесистой и дремучей,
Там, где трава густа и высока,
Таится в ней змей лютый и гремучий,
Гремя хвостом своим издалека.
Не засыпай, о путник запоздалой,
Во тьме лесов опасен будет сон!
Под кожу змей тебе запустит жало,
И в пять минут ты ядом умерщвлен.
Наука в том природе подражала:
В руке врача игла припасена:
Востра — и спорит с востротою жала,
Но в действии спасительна она.
Искусный врач отважно и проворно
За кожу вам вонзает ту иглу;
Но уж не яд, а бальзам благотворный
Вливает в кровь на исцеленье злу.
О разума божественная сила!
Целебный сок течет в моей крови!
Не ты ль орудье злобы превратило
В орудие целительной любви?
А много благ открыло мне страданье!
И много чувств душа пережила!
Моя семья — ты Божье дарованье!
Мне первою отрадой ты была.
Достойная души моей подруга!
О сколько жертв ты другу принесла!
И сколько сил у тяжкого недуга
Заботами своими отняла!
Сама без сна ты ночи проводила,
Склонясь главой у горького одра,
Мой редкий сон ты бережно хранила
От полночи страданий до утра.
И сердце тем мое помолодело,
И свежею любовью вновь зажглось!
Что горечи от жизни накипело ,
Все сладостью любви перелилось.
А с ней втроем, они отца голубят,
Нам милые и дети, и друзья ,
Еще больней страдающего любят...
Благодарю, благодарю, семья!
А ты, мой первенец! мой отдаленный!
Ты, первая забота лучших дней!
Кто мной, отцом, едва новорожденный,
Был встречен в жизнь как друг души моей!
Ты оправдал привет мой в миг рожденья
Заботами о старости моей;
Ты посылаешь сердцу утешенье,
Опора и отрада грустных дней!
Мы всей семьей твои читаем строки;
Ты с нами в них — и вот семья полна!
И ты вдали от нас не одинокой,
Мы там с тобой — везде семья одна .
А вы, гонцы оттоль, с гнезда родного,
Златые вести от родного друга ,
Вы, голуби ковчега путевого,
Вы, отзвуки на звук души моей!
Все, что душа когда-нибудь любила,
Все, что она заветного хранит, —
Все то болезнь в ней сладко оживила,
Все то опять про жизнь ей говорит.
А слуги все с какой глядят любовью!
Италии и Франции сыны;
Они мне чужды племенем и кровью,
Но нежного участия полны.
Нам по утрам парижский поселенец
Воды приносит свежей для потреб;
Он берегов Лоары уроженец,
И та вода ему насущный хлеб.
Был час осьмой; в окно сияло ведро;
Вот водонос приносит воду нам,
Спросил с участием, поставив ведра:
"Вы все больны, ужель не лучше вам?"
Раз отдыхал я на подушке кресел,
Не на постеле — волоча ушат,
Он обернулся, оживлен и весел:
"Сегодня вам получше — как я рад!"
Что сблизило нас здесь? Мое страданье!
Душа! страдание благослови!
Людей, поставленных на расстоянье,
Оно роднит взаимностью любви .
С одра болезни рвется на свободу
И в Божий мир несется мысль моя;
Везде, куда ни взглянет на природу,
Повсюду слышит вопли бытия.
По лестнице творений востекает,
Везде следит кровавые слова:
Чем выше жизнь, тем более страданье! —
Таков закон повсюдный естества.
Что не живет, то чуждо и страданью:
Весь каменный скелет материка.
Так изречен закон произрастанья:
Зерно, не сгнивши, не дает ростка .
Рожденья крик сменяем смерти криком,
Нет радости без скорби на земле!
И жизнь, и смерть в борении великом
Являются создания в челе.
На поприще светящих жизнью целей
Сгнивают трупы сокрушенных сил,
И миллион веселых колыбелей,
И миллион оплаканных могил .
Но вот вопрос: за кем победы знамя,
За жизнью иль за смертью торжество?
Сомненья нет, что если б жизни пламя
Не брало верх, где б было Божество?
Бог создал жизнь — и жизнь восторжествует —
Победы все Творцом ей вручены —
Весь мир живет; Бог жизнь ему дарует:
Все смерти жизнью в нем поглощены.
Нет красоты без жизни обаянья,
Вся красота природы ей полна:
И ясная невеста мирозданья,
Несущая нам цвет и жизнь весна;
И всякий день всходящее светило,
И после бури радуга небес,
И облако, небесное ветрило,
И в зелени благоуханный лес!
А если жизнь постигнет разрушенье,
Кипит там новых жизней миллион!
Везде, во всем сияет воскресенье,
Всеобщий праздник мира и закон.
Болезнь моя меня роднит с созданьем,
С ним родственной я жизнию дышу,
И в чашу жертв, всемирным испытаньем
Полнимую, я каплю приношу.
А эта капля много ль, много ль значит
В великом океане бед и слез?
Когда вся тварь вокруг, как жертва, плачет,
Чтоб я один да жертвы не принес?
Нет, пусть мой стон всем стонам отвечает,
Тогда его скорей услышит Бог;
Всемирный вздох страданье облегчает,
Тяжеле сердцу одинокий вздох.
Две школы в жизни человек проходит:
Для первой мужество бывает срок;
Оно его в жизнь временную вводит,
Успехи в ней для жизни сей залог.
Другая школа — жизнь. Ее теченье
Нам к жизни вечной служит здесь путем;
Страданье в ней есть высшее ученье;
Его постигший входит с торжеством.
Чем выше жизнь, тем выше и страданье:
Закон, поставленный для естества.
Еще живей хранит бытописанье
В своих скрижалях, полных Божества.
Оно, от самого начала века,
Изображает живо и светло
Историю страданий человека
И явное идеи торжество.
Но сколь сильней страдания природы
Страданье человека! где ж вина?
В источнике той нравственной свободы,
Которою душа одарена.
Сильней страдает, кто сознал страданье,
И здесь ступени ставит свой закон:
Чем совершенней кто развил сознанье,
Тем и полней страдает в жизни он.
Но есть в душе еще живая сила.
Та сила в день преображает ночь.
Она есть дух — и волю научила
Терпением страданье превозмочь.
Страданьем я роднюсь и с каждым веком,
И с каждым племенем, веков во мгле
Исчезнувшим, и с каждым человеком;
Кто ж, не страдая, пожил на земле?
Вот первенец страдальцев, сын Востока,
Вот Иов праведный, как рана плоть,
Какой беды не пил из чаши рока?
И в каждом стоне слышно: жив Господь!
Вот Прометей-огненоситель гневно
Богами сброшен с неба на Кавказ,
Снедает печень коршун ежедневно;
Но дух несокрушим и грозен глас.
Вот в Колизее слышен гул отзывной,
На зрелище уставился народ;
В нем гладиатор умирает дивно
И кровь из раны струйками течет.
Шумит опять, что океан в прибое,
Арена римская: растерзан был
Игнатий львом; но имя дорогое
Он и в устах, и в сердце сохранил .
Передо мною нива: мир народов!
Какая жизнь, обилье, пестрота!
Но с древних жатв до свежих новых всходов
Вся кровью и слезами полита.
Но чтоб на ниве выспела пшеница
И чтоб на хлеб в муку зерно смолоть,
Какие махины, какие лица
И жернова ей посылал Господь!
Вот первый мир весь залит океаном,
В гнилой воде Гоморра и Содом,
Опалены Помпея, Геркуланум,
И Лиссабон поставлен кверху дном .
А палачи народов Тамерланы,
Аттилы, Цезарей поганый сонм,
Людовики, Филиппы, Иоанны
И Генрихи в венцах с святым крестом.
Орудий пытки, казней ряд предлинный,
Костры, палящие огнем до звезд,
Брат-эшафот с сестрою-гильотиной
И выше всех орудий казни — крест.
Но Божья мысль в созданье человека
Оправдана, увенчана, светла,
Шагая вверх от века и до века,
Путем истории бессменно шла.
Как белый голубь Ноева ковчега
Ветвь маслины страдающим несет,
И в водной пустыне надежду брега
Усталому ковчегу подает;
Как белый голубь над пожаром вьется
Вкруг своего родимого гнезда,
Небесною отрадою несется,
Когда огня кругом грозит беда:
Так Божья мысль и в бедствиях ужасных,
На целый мир несущих смерть и брань,
Так и в меньших, общественных и частных,
Чем люди все страданью платят дань,
Небесным голубем по нашим ранам
Проносится, целительно светла,
Равно паря над бурным океаном
И над ручьем карающего зла.
Но от минувшего, с одра страданий
К бедам живых живей душа парит!
Гордится век, а полон мир стенаний:
За человечество душа болит.
И прежде всех к тебе она стремится,
Болящее отечество мое!
Великое без муки не родится:
Ты в новое вступаешь бытие.
Свободы дух из Творческих объятий
Тебя, как Ангел, осенил с небес:
Ты с двадцати двух миллионов братий
Свергаешь плен и вводишь в мир чудес!
Приносится любви святая жертва,
Какой никто нигде не приносил.
Встает и ожило, что было мертво ;
В тебе кипят соборы новых сил .
Не к смерти, нет, но к жизни, к воскресенью
Болезнь твоя, отечество мое!
Верь своему и следуй Провиденью:
Велик твой путь и славно бытие .
А ты, народ в народах именитый!
В волнах племен девятый в мире вал!
Терпением и доблестью повитый,
Каких ты бед в судьбе не испытал?
Твоих князей бессмысленные драки
Тебя терзали множество веков;
Тьмы дикарей , что волки и собаки,
Кромсали плоть твоих честных сынов.
Монгол давил два века с половиной;
Кровь царь Иван, как змей, твою сосал;
Сонм лжецарей играл твоей судьбиной,
И враг-сосед пределы отнимал.
Твой честный лик насильем искажали,
Тебя, рожденного богатырем,
Одеждою и бритвой просвещали
И пудреным немецким париком.
Ты устоял с Наполеоном в споре,
С тех пор прошел в концы земли твой слух,
Там отстоял ты ум в его просторе,
Здесь отстоял ты свой великий дух.
Но вот соблазны новых искушений
Грозят тебе, о доблестный народ!
Блестящий Запад много лжеучений
В развитии свободном нам дает.
Как разума и жизни недоноски,
Он их отверг из нравственной среды;
Но что ж? — у нас нашлись им отголоски
В писателях неизбранной чреды.
Лихая чернь писак души печальной
Взяла себе их даром напрокат,
Чтоб надувать чернь публики недальной
И, пыль в глаза пустив, туманить взгляд.
Но вот уже слова делами стали:
Огонь — орудье злобной слепоты!
И города, и села запылали,
Раздался вопль сиротской нищеты .
Крепись, народ! Блюди свою святыню:
Тебе, принявшему закон святой,
Бог дал в семье и в Церкви благостыню,
И этот дар ненарушимо твой.
Народ мы все, не только земледельцы:
К спасительной сей мысли мы пришли
С тех пор, как все мы можем быть владельцы
Великой нашей матушки-земли.
В народе первый чин есть чин духовный,
И Русь спасать опять его черед —
Молитвой, делом, верою любовной
И словом истины на весь народ.
Дворяне! сами вы свободней стали,
Свободу меньшей братье возвратив;
О если б вы теперь вполне сознали,
Что просвещать Россию ваш призыв!
Купцы! свою вы землю огляните:
Недаром восемь ей даны морей;
Торговлей их и промыслом свяжите,
И целый мир неравен будет ей.
Ты, селянин, иди на труд свободный
И новых прав своих достоин будь;
Оставь пороки, дар буди природный
И прадедов завета не забудь.
Великое земли родной строенье —
Задача всех сословий и царя:
Есть идеал в народном размышленье,
Ему предвеющий, как дню заря.
Сей идеал есть мир, со внешним схожий;
Народ! ревнуй об идеале том
И строй свой мир, чтоб был похож на Божий,
Что дан тебе великим образцом.
Чтоб истина, как солнце, в нем сияла
И в правде дел отражена была;
Чтоб в совестях, как в каплях рос, сверкала
Бесчисленно-обильна и светла.
Чтоб жизнь и свет повсюду разливались
Свободно, без препятствий и застав,
Чтоб бури все в гармонию сливались,
Все ведало закон свой и устав.
Чтоб сонмы сил служили все друг другу,
Весь организм служеньем крепок был
И каждый член за мирную услугу
Такою же услугой бы платил.
Чтоб в мире все, как днем, светилось ясно,
Чтобы ничто не крылось в мгле ночной,
Чтоб и добро, и зло — все было гласно
И сознано пред совестью мирской.
Добро являй и не таи под спудом:
На свещниках, на жизни высотах,
Сияй оно земле небесным чудом,
Светись у всех во взорах и в сердцах.
Зла не скрывай в боязни лицемерной;
Боится дня его бесчестный лик;
Казни его и казнию примерной,
Жестокой — нет! Да будет стыд велик!
Велик мир Божий, полон Божьей славы!
Везде ее присутствия печать,
Сильнее нет Господней в нем державы,
И та держава Божья благодать.
Твой мир велик — и будь во славу Божью!
Но славы от другой не признавай,
И Бога сил к небесному подножью
Смиренную главу свою склоняй.
Устрой свой мир внутри себя, Россия,
И выходи на поле славных дел:
Здесь ждут тебя все племена родные,
Твой Господом назначенный удел .
А сколько сил отважных, молодецких,
И сколько в них орлов, богатырей,
В плену властей турецких и немецких
Заключено под тяжестью цепей!
Но вот опять привал болезни новый!
Тревога бьет — все муки снова здесь!
Как демон злой, валит недуг суровый
И вновь впился в страдающего весь.
Как кстати он, когда я вспомнил, братья,
О бедных вас, страдальцах в род и род.
С одра тоски я к вам стремлю объятья:
Страдающий страдание поймет.
И что мои при ваших муках значат?
Моя болезнь — всеобщий наш закон.
Века, века славяне наши плачут,
Весь мир проник болезненный их стон .
И прежде всех ты, болгарское племя!
Велик наш долг перед тобой: векам
Известен он. Да, было, было время,
Когда ты впрямь благотворило нам.
Мы от тебя прияли Божье слово,
И дар письмен тобою нам был дан ;
Святитель твой во имя нас Христово
Крестил в Днепре, купели россиян .
Твою в церквах мы служим литургию ,
И русский люд читает и поет
Твои молитвы за свою Россию
И за царя, за землю, за народ.
Во время тьмы и тучи, при татарах,
Когда все наше книжное добро
Истлело в пепл в губительных пожарах,
Ты нам свои сокровища несло.
Твой Киприан , Григорий нас спасали ;
Внушенные участием твоим,
И горечь ран народных врачевали
Учением и словом золотым.
В садах из роз, олив и винограда,
Где красота земли с красой небес
Сливаются, где древняя Эллада
Селила мир мифических чудес ,
Там обитает болгарское племя,
Храня отцов патриархальный нрав;
В вертепах гор его забыло время,
Страданию и злобе передав.
Была пора его воинской славы;
Его блюли свой меч и свой закон,
И на престоле болгарской державы
Прославились Борис и Симеон .
Теперь оно под игом турка стонет:
Свиреп его над болгарином гнев:
Под тяжкий плуг ему он выю клонит
И не щадит красы ни жен, ни дев.
Одно для жертв сияет утешенье,
Один исток для их кровавых ран:
Господень крест — и мысль, что Провиденье
Пошлет конец страданьям християн .
Противится усильям эскулапа
Моя болезнь и продолжает ход;
Внутрь тела мне ее вонзилась лапа;
Как лютый змей, и давит, и сосет.
Какой символ сей Гарпии Востока,
Сей Турции, бича родных племен!
Она впилась во имя лжепророка,
В их плоть и дух, плодя и скорбь и стон.
Она сосет кровь болгар, сербов, греков;
Им не дает ни правды, ни суда,
Не признавая их за человеков
И не щадя их мирного труда.
На то глядит Европа равнодушно
И кроет свой безмолвием позор,
А мы? Ее желанию послушно,
Не в силах мы поднять за правду спор .
А пуще всех твой это грех ужасный,
Твоя вина, корыстный Альбион!
И ты, о Турции любовник страстный,
На зло и ревность леди Пальмерстон .
Как объяснить такую симпатию
Страны, стоящей во главе всех стран,
В свободе видящей всех благ стихию
И мыслию обнявшей океан,
В стране, где мрут свобода и движенье,
Где в тьме плотской погасли дух и свет,
Где не слыхать и слова "просвещенье",
Где все уж труп — и вовсе жизни нет!
Причина есть: когда народы были
Язычники, обряд у них был груб:
Кумирам в жертву трупы приносили,
По вере жертва — бездыханный труп!
Британия, ты в новом нашем мире
Язычества возобновила вид:
Ты золото поставила в кумире;
Как храм ему, твой остров знаменит.
Но, верная преданьям, для кумира
Ты на Востоке жертву обрела
И Турцию, сей труп в народах мира,
Как голокост кумиру принесла.
Но этот труп несет пустыню смрада
По всем странам, где всходит луч дневной,
И этот смрад твоей душе отрада
И твоему величеству покой.
По всем местам, что от начала века
Нам дороги в преданиях людей,
Где колыбель младенца человека,
Где колыбель племен, еще детей, —
Куда стремимся сердцем веры полны,
Где наша мысль витает от пелен,
Где Вифлеем, где Иордана волны,
Сион , Фавор, Голгофа, Элеон, —
Везде, везде несется смрад пустынный
И веет вкруг бессменною чумой, —
И Англия взвевает флаг свой длинный,
От радости над чумною страной.
Восток! Тебе коснеть в твоей могиле,
Пока она, в твоей нуждаясь тьме,
Опору зрит своей наружной силе
В твоем плену, позоре и чуме.
Но ты ведешь упорный бой и правой
С страной, где царь есть Англии визирь,
О храбрый серб, покрытый вечной славой,
Передовой в славянах богатырь!
И нет конца кровавой Илиаде!
Уж так спокон веков заведено
В твоем быту, и у тебя в Белграде
Поэзия, война и жизнь — одно.
Поэзией войны врачуешь муки,
Война тебе есть жизнь , а не болезнь.
За громами ты мещешь песен звуки:
Из ран льет кровь, из уст несется песнь, —
Песнь дивная, живая, повесть боев,
Созвучная воинственным мечам,
Хранящая все имена героев,
Все памяти, бесценные сердцам!
Но песен тех не слушает Европа;
Ей дела нет до Илиады той,
Где ты, в волнах кровавого потопа,
Ведешь борьбу с невежеством и тьмой.
А ты, гнездо в славянах боевое,
Гора чудес, о Черная Гора,
Где вечно бьется племя нам родное,
Под знаменем надежды и добра!
В тебе орлы славянские витают,
Птенцы войны, свободы и небес,
И из тебя в мир Божий вылетают,
Свершители воинственных чудес.
Гора — алтарь, где вечной жертвы пламень
Приносится во благо християн,
Где каждая скала и каждый камень
Блестит зарей свободы всех славян.
Но вот уж мир тебе навязан силой!
Надолго ль ты закроешь бранный пир?
Гора чудес не может быть могилой;
Ей жизнь — война, а смерть — с Стамбулом мир.
За всех славян вы — чудо-ратоборцы!
За всех за нас несете первый крест,
И ваша слава всходит, черногорцы,
От той горы и до небесных звезд.
Но на славянах есть еще оковы
Тяжелее железных и стальных;
Оковы духа более суровы,
И нелегко отделаться от них.
Раб, скованный железными цепями,
Едва сознал, что значит человек,
Встряхнулся вмиг — и мощными руками
Позор с себя торжественно совлек.
Но цепи мысли и чужого слова
Не так легко свергаются с души;
Внедряясь в корень существа живого,
Их плен сильней, таящийся в тиши.
Германия, всех мудростей царица,
Постигшая логический обман,
Духовных уз творец и мастерица,
Хитро в их сеть опутала славян.
Нет, ни мечи, ни пушки, ни сраженья,
Не в силах плен духовный сокрушить;
Потребен дух народного движенья,
Он рвет один софизма нить .
На высотах священных Велеграда ,
О Прага! мать славянских городов,
Готовь свой пир! пусть умная громада
Сойдется здесь славян со всех концов!
Прими ты их в горячие объятья!
Пускай они на лоне у тебя
Восчувствуют, что все они суть братья,
Что все они единая семья.
Пусть в памяти у всех славян воспрянут
И оживут Мефодий и Кирилл!
Пускай для них они вождями станут,
Как были нам вожди духовных сил!
Свершай о них святую тризну,
О деле их, о грамоте твоей;
Сними с себя и с братьев укоризну
Неблагодарно изменивших ей .
Сзывай всех нас на мирны состязанья!
На праздники Олимпии зови,
На честные славянски пированья
Во имя мысли, мира и любви!
Мечты души меня влекут невольно
От наших дней к предбудущим векам;
Мечтам всегда грядущее привольно,
Но в тех мечтах зародыши делам.
Когда мир будет Божьим государством
И правда строго воцарится в нем,
То племя каждое отдельным царством
Построится в союзе племенном.
Возвысит меч, корону, багряницу,
Собором земским сдержит произвол
И вознесет пресветлую столицу
Над светлым сонмом городов и сел.
Тогда твоя, о Польша, с должной честью
В союзе том устроится судьба,
И ты чужим гнушаться будешь лестью,
Мирвольница французам и раба!
Славянский дух — порука возрожденья
Твоих судеб, твой Фарос, твой Сион!
Забудь искать на Западе спасенья
И жди его от родственных племен .
От племенных страданий мысль стремится
К страданиям других народов... Там
К свободной жизни вновь земля родится,
Красавица и свет другим землям.
Италия! Душа моя любила
Тебя всегда, от самых юных дней,
Ты первою улыбкой подарила
Меня в цветущей младости моей .
Под яхонтом твоих небес прелестных
Я красотам природы навыкал,
И тайный дар искусств твоих чудесных
Умом и чувствами разоблачал.
А твой язык из самых уст народа
Сказался мне как мой родной язык :
В нем слышалась души его природа ,
На нем яснел его прекрасный лик.
Час твоего ударил воскресенья:
С свободою роднится красота!
Я полетел на праздник возрожденья,
И вспомнилась мне юности мечта.
Я видел их — народные движенья,
Я наблюдал, как пламенный народ,
Стряхнув с себя позор порабощенья,
Подъемлется и к жизни восстает .
Как всякий член и меньший сын в народе
О благе всех и нуждах говорит
И сердцем рад живительной свободе,
И ранами отечества болит.
Как шевеля все души, сердцу вторя,
Победный гимн, торжествен и один,
Проносится от моря и до моря,
От снежных Альп до нижних Апеннин .
Но нет, увы! тот гимн в сие мгновенье
Не радостью звучит и торжеством;
Он в души льет немой тоски томленье
И жмет сердца упреком и стыдом.
Италия! опять гроза, ненастье
На светлое чело наводит тьму;
Твоим врагам твое немило счастье,
И злость людей завидует ему.
Нет и торжеств народных без страданий,
Италия! — и нет конца твоим.
При виде их мне мир родных преданий
Дал образ свой, чтоб уподобить им.
Вот богатырь, как Аполлон, прекрасный
По двум морям раскинул рамена;
Но члены все разрублены ужасно,
Вся жизнь его на части роздана.
Друзья над этой сжалились судьбою,
День помощи внезапно воссиял:
Сначала мертвой вспрыснули водою,
Потом живой — и богатырь восстал.
Все тело тут и с ним почти все члены,
Лишь сердца нет — заковано в тиски,
Да левой нет руки для перемены:
Будь богатырь без сердца и руки!
И вот по телу стон идет ужасный ,
По членам всем проносится тоска.
Италия — тот богатырь прекрасный,
То сердце — Рим, Венеция — рука.
Недуг мой тверд и осаждает смело;
Плоть немощна, но дух несокрушим :
Вот новая вонзилась язва в тело,
Сил не щадит, и нет покоя им.
Но чудно то, что есть в моих страданьях
Сочувствие страданиям времен;
Прислушаюсь — и, кажется, в стенаньях
Италии с моим есть схожий стон.
Терпенье перешло границу меры;
С тоски по Риму ошалев, бежит,
Герой — пустынник с острова Капреры ,
И грозный вопль из уст его гремит:
Рим или смерть. И громоносным криком
Сицилию, Калабрию трясет;
Зовет народ в безумии великом:
На Рим! на Рим! И раненый падет .
Не Гарибальди ранен, нет, природа
Его крепка — и выше ран стоит:
Та рана в теле у его народа
Всей скорбию Италии болит.
О памятны вершины Аспромонте,
Где кровь его струею пролилась,
И далеко на южном горизонте
Она зарей по небу занялась.
Доколь заря румянить утром будет
И вечером вершины Апеннин,
О крови той, конечно, не забудет
Италии свободной верный сын.
Лазурь небес зажжется ли багрянцем,
Иль деву гор воспламенит любовь,
Иль розы цвет ему блеснет румянцем —
Все сниться будет Гарибальди кровь.
А этот гимн! Им сердце трепетало,
Он каждый пир и радость украшал,
Внимать ему всегда казалось мало,
В нем каждый звук из сердца вылетал .
Чем он звучит в Италии, сраженной
Несчастием той раны роковой?
По всем прекрасном песнью похоронной,
Несбывшейся, исчезнувшей мечтой.
Его судить сбиралися в Турине,
Италия! Судья ли ты ему?
Где ж был бы суд? — В Варезе иль в Мессине,
При Гарильяно иль на том холму,
Где ранен он? Когда б счастливой долей
Угодною правдивым небесам,
Ты обрела Тарпею, Капитолий,
Ты суд над ним произнесла бы там.
Тогда свергай его с Тарпеи новой,
На зрелище Европу созови,
Но прежде дай ему венок лавровый,
Двойной венок и славы и любви .
Суд был бы грозный, страшный и великий!
Европа вся соединится тут,
Но ты на нем сберешь ли все улики
И позвала ли б Францию на суд?
Не позовешь: надменному ты другу
Не смеешь право выставить свое,
Но мы тебе ту сделаем услугу;
На общий суд мы вызовем ее.
Я посетил Сардинии в столице
Ваятеля: Кавуру друг был он.
Он изваял Евгении царице
На славу группу, дар Ломбардских жен.
Две женщины: одна полунагая,
С распущенной по раменам косой,
Вся красотой и нежностью сияя,
С любовию бросается к другой.
А та стоит в порфире величавой,
Звезда горит на избранном челе,
Сияет вся и разумом, и славой,
Как первая держава на земле.
Как искренне Италии объятье!
Душа как грудь обнажена у ней;
Звездами все ее покрыто платье
В знак тех даров, что небо дало ей.
Как холоден разумный тон ответа
У Франции, как гордо величав,
Придворного исполнен этикета
И полного своих сознанья прав!
Ты в племенах романских первенствуешь,
О Франция! Над ними верх взяла;
В искусствах ты им гордо соревнуешь,
В политике ты их превозмогла.
Ты им в вожди назначена от Бога
И начала свершать судеб закон:
Завидная в истории дорога
Идти в челе своих родных племен!
Ты с той поры единством укрепилась
И за свое призванье принялась,
Как избранной ты власти покорилась,
Империи порфирой облеклась .
Зачем, свое постигнув назначенье,
Нейдешь к нему прямою ты стезей?
К чему тебе народное томленье,
Тоска земли, воздвигнутой тобой?
Не ты ль ее от Альпов и до моря
Освободить пред миром обреклась?
Теперь же ей подносишь чашу горя,
И в сердце, в Рим, бесщадная, впилась?
Твой государь раздул свободы пламя
В Италии и силы возбудил;
Народностей воинственное знамя
В политике он поднял и развил.
Но властию своею очарован
И весь прельщен покорностью твоей,
Он в очередь свою тобою скован
И платит дань ей мыслию своей .
Хвала и честь младому поколенью!
В отечестве и словом и пером
Оно твердит общественному мненью,
Что чести долг за Юг лежит на нем.
Что Риму быть Италии столицей,
Что силе Франции нет места в нем,
Что папе срок расстаться с багряницей,
Что пастырь душ не может быть царем .
Когда ж слова пойдут в дела без шутки
И отчего неведенье и страх?
История наводит предрассудки,
От прошлых дел есть плесень на умах.
Духовный чин твой — первый враг единой
Италии: за гордость и за спесь
Отвергнут он народною срединой,
Чужд Франции и Риму предан весь.
Пустых честей в томительном угаре,
Чтобы себя хоть в Риме укрепить,
Он силится к спадающей тиаре
Хотя клочок порфиры прицепить.
Обузил он мысль веры христианской
И, в Рим втеснив вселенской церкви мир,
Забыл права свободы Галликанской
И в папе зрит и церковь и кумир.
Ко всякому народу равнодушен
И заключен в своем особняке,
Лишь внешнему обряду он послушен
И молится на мертвом языке.
Италии единство ненавидит,
Бессмыслен, дик ему народный стон,
Спасенье душ в одном лишь папе видит,
А в Риме свой домашний Авиньон .
Еще враги Италии единой
Есть у тебя: педанты-мудрецы,
Протухшие отжившею доктриной,
Минувшего отсталые жрецы .
Была пора: народы воевали
По племенам, чем ближе, тем сильней;
Взаимно кровь реками проливали
В пылу своих разнузданных страстей.
История была полна сначала
Тех племенных и кровожадных драк;
Тогда и наша ими бушевала,
Как резались и русской и поляк.
Как снежные внезапные лавины,
Спадали с Альп французские войска
В цветущие Италии долины
И смерть несли, как водополь река.
В том королей была и честь и слава,
Чтоб бедную Италию громить,
И тем росла французская держава,
Чтоб кровь ее народа жадно пить .
От той вражды воинственной и дикой
Произошла духовная вражда;
Она в душах закалки невеликой
Во Франции упорна и тверда.
Сия вражда приемлет больше власти
Над малою, бессильною душой,
Когда ее заносчивые страсти
Вдруг ослепят губительной мечтой.
Тут зависть вдруг начнет свое шипенье,
И ложный страх поднимется грозой,
И скрытное родится подозренье
С сопутницей своею клеветой.
Под фирмою борьбы национальной,
Под маскою любви к стране своей,
Подъемлет шум сей сонм страстей печальной
И, ратуя, мутит умы людей.
Народного исполнен эгоизма,
Тщеславием французским одержим,
Он ложь плодит под видом силлогизма
И ссорит племя с племенем родным.
И вот твердят французскому народу
Те узкие и страстные умы:
"Италии мы дали в дар свободу,
Единством ей обязаны ли мы?
Что если в ней, могучей и единой,
Мы создадим соперницу себе?
Не лучше ли на двое с половиной
Раздрав ее, предать своей судьбе?
Деление в самой ее натуре,
А льзя ли прать противу естества?
Согласие устроить можно ль в буре?
И дать страстям разумные права?
К тому же люд ее хитер, коварен,
Да и когда ж в политике народ
Другому был взаимно благодарен?"
Подобный толк печать пускает в ход.
Но времени мыслительная сила,
Которой все исправить суждено,
На этот взгляд опалу наложила,
И мнение, как ложь, погребено.
Есть выше мысль: народы ныне лица!
Любой народ, на поприще земном,
Свободная живая единица,
Отмечена особым языком.
Как Ангелы, они все нужны Богу,
И Он печать на каждом положил
И каждому в истории дорогу,
Как в небесах светилам, начертил.
Есть светлые и темные меж ними:
Вожди добра и ангелы небес;
Каратели в руках с бичами злыми,
Носители страданий, стонов, слез.
Всех возрастов: есть мужи, старцы, дети,
Есть юноши с надеждою в очах;
Есть мертвые, которым в древнем свете
История воздвигла саркофаг.
Народ свободный, вышедший из детства
И мыслию ведущий сам свой век,
В своих делах за цели и за средства
Ответствует, как взрослый человек.
Когда народ, твой южный соплеменник,
О Франция, освобожден тобой,
Получит все — и каждый современник
На целый мир увидит подвиг твой, —
В народе том союзника и друга
Приобретешь на вечны времена,
И впишется в сердцах твоя услуга,
И будет ими вдвое отдана.
Тогда в челе племен романских станешь
Достойно ты, как вождь их и глава!
Но если ты грехи отцов помянешь,
Попрешь его священные права,
Когда ты в нем народный дух обидишь,
Пророков тьмы ученью покорясь,
Тогда ты в нем врага себе увидишь
И разорвешь племен святую связь.
Поверь: тогда иль рано, или поздно
Он встанет сам, отважен и един;
Но на твою неправду взглянет грозно
И отомстит, как мощный исполин.
Везде, везде живительный, свободный,
Как вольный ветр на горных высотах,
Разносится и веет дух народный,
Как в огненных Дух Божий языках.
Блажен, кто дней постиг знаменованьем,
Очистил слух и вслушиваться мог
В то бурное народное дыханье,
В котором к нам на землю сходит Бог.
Блажен, кто в мире тем дыханьем дышит,
В ком чутко пульс народной жизни бьет,
Кто каждый стон и вздох в народе слышит
И мыслию единой с ним живет.
Дух Божий сам нисходит на народы,
И веет в них, и будит к жизни вновь.
Так древле он живил созданья воды,
И мир возник, и дух тот был Любовь.
Но много сил от прошлого враждебных
Противится божественной любви;
О горний дух, дай сил своих целебных,
Воскресни сам в народах и живи!
С Востока весть нам молния примчала:
Сознать вполне свободу хочет грек;
Одна душа всю землю взволновала,
И весь народ единый человек.
Бавария! Неслыханное горе
Твой князий род древний испытал:
Король Оттон гулять поехал в море
С супругою — и царство прогулял .
В успехе тех отважных предприятий
Британии сам помогает рок:
Вождь паликаров, Гривас умер кстати
И Канарис опасно занемог .
Красуется венец Эллады праздной,
И короля престол к себе манит.
Немецких принцев род разнообразной
На них глаза завистливо вострит.
И многим мысль лукавая приходит:
Да чем же я не Греции король?