Стихотворение
БУХЕНВАЛЬДСКАЯ БАЛЛАДА
Белинский Я. Л.
Меня убили в Бухенвальде,
но я остался жив,
череп сломали и жилы порвали,
и Крамер сказал: лежи!
А в ночь
на аппéле
был я вызван –
герр Крамер острил тяжело! –
тело моё в негашёную известь
давно
по горло ушло…
Оно опускалось всё ниже и ниже…
Я рядом с другими лёг.
И растворился в клокочущей жиже,
по каплям
впитался
в песок…
Шли годы…
Не знаю, ещё сколько ждал бы
я этого дня,
но грубо
из Рура
ракетные залпы
разбудили меня.
Я снова возник.
Ничего, что болезнен,
в глазницах – всезнанье и ночь,
и я побрёл по дорогам в Бельзен
и тихо позвал свою дочь.
И выползла из шуршащего шлака,
с лицом синее свинца,
и молча, пустыми глазами заплакав,
прижалась к руке отца…
Вдоль Рейна, в облаке взвихренной пыли
тащились мы ночью и днём
в тот город, в котором когда-то мы жили,
и мы отыскали свой дом.
И – невидимками –
суд нам не страшен, –
смешавшись с толпою снов,
проникли сквозь устья замочных скважин
под черепичный кров.
Мы – в спальню.
Бесшумно,
не скрипнув, не стукнув,
прошли мимо спящих детей.
Я поднял с пола уснувшую куклу
и дал её дочке своей.
На ваши постели мы сгорбившись сели,
хоть нету на вас вины,
и вмиг сновидения к вам слетели,
забытые старые сны…
Выбив прикладом оконную раму,
с весёлым лицом топора,
сам оберштурмфюрер Крамер
вошёл
и крикнул: пора!
И разом
с петель сорваны двери,
и хрустнул непрочный уют –
кидаются к людям двуногие звери,
умело и сладостно бьют.
В фуражках седлом низколобые хари,
вопящие радостно – хох!..
Дохнуло в окно крематорною гарью –
не сделать ни выдох, ни вдох…
(Промокли от пота ночные рубахи,
Набрякшие щёки – в огне.
И дети завыли в смертельном страхе,
кричат о пощаде во сне…)
Мы дальше пошли,
по гудронам,
к Бонну.
Сквозь марш, сквозь бравурный вальс…
И вдруг увидели – в лоб – колонну
тех, что убили нас.
Из вóрота шея торчала прямо.
В мерцании тех же наград,
в машине
оберштурмфюрер Крамер
принимал парад…
Всё дальше,
покой позабывших нарушив,
идём мы…
Над городом – тьма…
Мы в ваши стучимся уснувшие души,
мы входим без спросу в дома…
но я остался жив,
череп сломали и жилы порвали,
и Крамер сказал: лежи!
А в ночь
на аппéле
был я вызван –
герр Крамер острил тяжело! –
тело моё в негашёную известь
давно
по горло ушло…
Оно опускалось всё ниже и ниже…
Я рядом с другими лёг.
И растворился в клокочущей жиже,
по каплям
впитался
в песок…
Шли годы…
Не знаю, ещё сколько ждал бы
я этого дня,
но грубо
из Рура
ракетные залпы
разбудили меня.
Я снова возник.
Ничего, что болезнен,
в глазницах – всезнанье и ночь,
и я побрёл по дорогам в Бельзен
и тихо позвал свою дочь.
И выползла из шуршащего шлака,
с лицом синее свинца,
и молча, пустыми глазами заплакав,
прижалась к руке отца…
Вдоль Рейна, в облаке взвихренной пыли
тащились мы ночью и днём
в тот город, в котором когда-то мы жили,
и мы отыскали свой дом.
И – невидимками –
суд нам не страшен, –
смешавшись с толпою снов,
проникли сквозь устья замочных скважин
под черепичный кров.
Мы – в спальню.
Бесшумно,
не скрипнув, не стукнув,
прошли мимо спящих детей.
Я поднял с пола уснувшую куклу
и дал её дочке своей.
На ваши постели мы сгорбившись сели,
хоть нету на вас вины,
и вмиг сновидения к вам слетели,
забытые старые сны…
Выбив прикладом оконную раму,
с весёлым лицом топора,
сам оберштурмфюрер Крамер
вошёл
и крикнул: пора!
И разом
с петель сорваны двери,
и хрустнул непрочный уют –
кидаются к людям двуногие звери,
умело и сладостно бьют.
В фуражках седлом низколобые хари,
вопящие радостно – хох!..
Дохнуло в окно крематорною гарью –
не сделать ни выдох, ни вдох…
(Промокли от пота ночные рубахи,
Набрякшие щёки – в огне.
И дети завыли в смертельном страхе,
кричат о пощаде во сне…)
Мы дальше пошли,
по гудронам,
к Бонну.
Сквозь марш, сквозь бравурный вальс…
И вдруг увидели – в лоб – колонну
тех, что убили нас.
Из вóрота шея торчала прямо.
В мерцании тех же наград,
в машине
оберштурмфюрер Крамер
принимал парад…
Всё дальше,
покой позабывших нарушив,
идём мы…
Над городом – тьма…
Мы в ваши стучимся уснувшие души,
мы входим без спросу в дома…