Стихотворение
НА ДАЧЕ
Чуев Ф. И.
1
Такие бывают минуты,
когда понимаешь, что вот
открыто, могуче и круто
история рядом живет.
И снег подмосковный струится,
и свет раскаленных углей
рисует полночные лица
двух близко сидящих людей.
Две разных, неравных дороги,
отрезки единой прямой.
Стареющий мамонт эпохи
и я, призывник молодой...
2
На даче снег замел крылечко,
сугроб синеет за окном.
В ночи растапливаем печку
сухим, прессованным углем.
Мерцают в стеклах наши лица,
снежинки плавные висят.
Как бы ему уже под тридцать,
а мне едва за шестьдесят.
В печном, живом, неровном свете,
как сполохом на полотно,
пожаром войн всего столетья
его лицо озарено.
И пуля пляшет, как снежинка,
полет замедлив у виска,
и он по будущей Дзержинке
спешит с приказом ВЧК.
Какую молодость и удаль
хранит беспепельно душа,
когда рука бросает уголь,
огонь ослабший вороша?
С гражданской,
будто тень привала
костра далекого того,
слетают блики на бывалый,
на китель маршальский его.
Где в праздник —
планок негустые
ряды на левой стороне —
он носит только боевые,
что заработал на войне.
...А за окном —
метельный, древний,
дорожный, завихренный вид,
как будто в дальнюю деревню
фельдъегерь взмыленный летит...
Пишите правду, генералы,
пишите громко обо всем —
пускай расскажут мемуары,
как был спасен наш отчий дом.
О, сколько знает человече,
с кем угли тихо ворошу,
запоминаю снег и вечер
и молча дружбой дорожу.
Такое чувство —
этой дружбе
как бы немало крепких лет,
как бы Почетное оружье
мне выдал Реввоенсовет.
Такие бывают минуты,
когда понимаешь, что вот
открыто, могуче и круто
история рядом живет.
И снег подмосковный струится,
и свет раскаленных углей
рисует полночные лица
двух близко сидящих людей.
Две разных, неравных дороги,
отрезки единой прямой.
Стареющий мамонт эпохи
и я, призывник молодой...
2
На даче снег замел крылечко,
сугроб синеет за окном.
В ночи растапливаем печку
сухим, прессованным углем.
Мерцают в стеклах наши лица,
снежинки плавные висят.
Как бы ему уже под тридцать,
а мне едва за шестьдесят.
В печном, живом, неровном свете,
как сполохом на полотно,
пожаром войн всего столетья
его лицо озарено.
И пуля пляшет, как снежинка,
полет замедлив у виска,
и он по будущей Дзержинке
спешит с приказом ВЧК.
Какую молодость и удаль
хранит беспепельно душа,
когда рука бросает уголь,
огонь ослабший вороша?
С гражданской,
будто тень привала
костра далекого того,
слетают блики на бывалый,
на китель маршальский его.
Где в праздник —
планок негустые
ряды на левой стороне —
он носит только боевые,
что заработал на войне.
...А за окном —
метельный, древний,
дорожный, завихренный вид,
как будто в дальнюю деревню
фельдъегерь взмыленный летит...
Пишите правду, генералы,
пишите громко обо всем —
пускай расскажут мемуары,
как был спасен наш отчий дом.
О, сколько знает человече,
с кем угли тихо ворошу,
запоминаю снег и вечер
и молча дружбой дорожу.
Такое чувство —
этой дружбе
как бы немало крепких лет,
как бы Почетное оружье
мне выдал Реввоенсовет.
