Стихотворение
ПЛАТОНИЧЕСКОЕ КУ-КУ-РЕ-КУ
Курочкин В. С.
Нынешний сезон были особенно замечательны вечера иностранца Шур-Юра, профессора черной магии, кабалистики и допотопной истории. Неизвестно, к какой нации принадлежит г. Шур-Юр; мы знаем только, что он приехал в Россию с Иосафатовой долины, на которой, как известно, будет происходить со временем страшный суд, — с целью ознакомить поморных с ученьями всех существовавших когда-либо философов, начиная с Чинг-Нунга, жившего, по свидетельству китайцев, за 95 000 лет до Р. X. Изложив в нескольких лекциях все предшествовавшие учения, профессор в прошедшем марте месяце дошел до Платона, учение которого хотел объяснить во всей полноте, так как г. Шур-Юр сам платоник и вследствие этого ненавидит материалистов. Учением Платона он хотел подготовить поморных к слушанию лекций г. Юркевича. К сожалению, полезные чтения его должны были прекратиться, потому что он получил несколько анонимных писем, в которых, как он говорит, какие-то злонамеренные люди хотели его побить. Впоследствии все это оказалось уткою: никто не хотел его бить, и авторы писем имен своих от него не скрывали; они выражали в своих письмах только неудовольствие, возбужденное в них восторженными отзывами г. Шур-Юра о философских системах Чинг-Нунга и Иен-Дзи-Ци, системах бесспорно мудрых, но говоря откровенно, в течение 97 000 лет несколько устаревших.
Замечательно, что на последних вечерах г. Шур-Юра поморная публика состояла исключительно из полуторастолетних старцев и четырехлетних девочек. Некоторые утверждают, что с девочками были и неродившиеся дети, известные читателям "Искры", но, принимая в соображение возраст девочек, мы обязаны положительно опровергнуть это.
1863
Профессор
(входит на кафедру и, раскланявшись, читает)
Mesdames, messieurs, мне очень жаль —
Я для поморного бонтона
Уже хотел раскрыть скрижаль
Ученья о любви Платона.
Уже я духом нищим рос,
Ливанскому подобясь кедру,
Гордясь, что мне читать пришлось
Его божественную "Федру".
Я полагал: пришла пора
Экспериментов в новом роде,
Перед которым мишура
Юркевич, Галюше и Роде, —
Как вдруг... как вдруг... Messieurs, mesdames...
Я в грязь упал из царства славы...
Герой, равнявшийся богам,
Вдруг червем стал! О, век! О, нравы!
О старцы, полные огня!
Малютки, зрелые рассудком!
Молю вас: встаньте за меня
В борьбе открытой тьмы и дня,
Абстракта с мозгом и желудком.
При слове "желудок" полуторастолетние старцы кричат "браво"!
девочки, глядя на них, хлопают в ладошки.
Messieurs, mesdames, позвольте вас
За это лестное вниманье
Благодарить... теперь, молчанье:
Я продолжаю свой рассказ.
Враги мои — враги науки,
Враги прогресса, тишины —
Всё нигилисты, свистуны,
Весь мир забрать мечтают в руки.
Я первый ими поражен
(Прославлюсь этим я в отчизне!),
Я, для которого Платон
Был идеал в юдольной жизни!
Как он в Афинах, я в Москве —
В Сокольниках и в Эльдорадо —
Хотел на мягкой мураве
Пасти мне вверенное стадо,
Чтоб Аристотелей потом,
Достойных степеней и премий,
Из сих афинских академий
Представить обществу гуртом.
Чтоб, мир узнав в его законах,
Они, как агнцы чистоты,
Не к плоти прилеплялись в женах,
А к свету вечной красоты;
Чтоб несся фимиам волнистый
К небесным силам и земным,-│
Чтоб даже слово "нигилисты"
Навек исчезло, яко дым.
Старцы, выражая свое одобрение, шамкают что-то губами,
наклоняя головы.
Но... мы не от себя зависим!
Во мне унижен сам Платон.
Вдруг сотни анонимных писем
Ко мне летят со всех сторон.
Мне угрожают в них свистками
За то, что, не вступая в бой,
Я называю дураками
Всех расходящихся со мной.
Как будто нам ругаться ново!
Как будто доброй руготни
Словарь покойного Баркова
Вполне исчерпан в наши дни!
Как будто умер Собакевич!
На днях вот Бюхнера честил
Глупцом при публике Панфил
Иосафатович Юркевич.
Его ль не дорог нам пример?
Ужели он нам не учитель?
Он — проповедник всех химер...
Pardon! Химер изобличитель?
Старцы восторженно аплодируют; девочки им подражают.
Дурак! Дурак! Messieurs, mesdames,
Что тут дурного? Я не знаю.
Чтоб всем приятным быть — я сам
Колпак дурацкий надеваю.
Надевает дурацкий колпак с погремушками: девочки хихикают,
пересмеиваются и показывают на профессора пальцами, старцы
благосклонно улыбаются. Взрыв рукоплесканий.
Messieurs, благодарю за честь.
Mesdames, я истинно взволнован...
Я письма бы желал прочесть,
В которых заинтересован.
(Вынимает из разных карманов множество писем.)
Простите мне — дрожит рука.
Я весь пылаю, как в горячке...
(Развертывает одно письмо.)
Вот... Нет, здесь счет погребщика!
(Развертывает другое письмо.)
Вот... Нет, здесь счет белья от прачки.
(Задумчиво.)
Приятен херес и лафит
Весной, как снег на крышах тает;
Особенно, когда в кредит
Вам погребщик их отпускает.
Приятно мне, когда их хмель
Глаза застелет катарактой
И, опуская на постель,
Возносит в области абстракта.
Особенно, когда потом,
С характером сентиментальным,
К вам прачка явится с бельем
И раздушенным и крахмальным.
Платоник волею судьбы
Уступит страсти по привычке:
Так все мы вечные рабы
Так называемой клубнички.
Старцы, погруженные сначала в мечтательную задумчивость, вдруг,
как бы опомнившись, начинают неистово хлопать; девочки продолжают
хихикать, не спуская глаз с колпака.
Итак, messieurs, итак, mesdames,
Надев колпак дурацкий разом,
Я обращаться должен к вам,
Не прибегая к громким фразам.
Долой балласт ненужных слов!
Колпак звенит, упала маска...
Вот писем от моих врагов
Весьма порядочная связка.
Судить ученья двух эпох
Прилично в обществе ученом,
А здесь пред вами — скоморох,
Лишь наряжавшийся Платоном.
Здесь возбуждать дешевый смех
Должны своим проворством руки,
И удивительные штуки
Я сделаю из писем всех.
Делает с изумительным проворством разные фигурки из писем;
девочки вскакивают на стулья, кричат, смеются и весело хлопают
в ладошки.
Вот вам из первого — лошадка...
Вот из второго — петушок...
Вот вам кораблик, хуторок...
В фигурках нету недостатка!
Так ловкий скоморох всегда
Ответствует на вражий вызов!
Но так как в мире, господа,
Нет шарлатанства без сюрпризов,
Я вас и ими наделю
За то, что вы добры и кротки,
И два письма употреблю...
Mesdames, для вас на папильотки.
Делает папильотки и бросает их девочкам; девочки бегут к самой
кафедре и наперерыв их хватают, толкаясь и вырывая их друг
у дружки. Взрыв рукоплесканий потрясает всю залу.
Mesdames, из сердца глубины
Я приношу вам благодарность,
О, если б знали свистуны,
Как всем ясна здесь их коварность.
(Восторженно.)
А вы, ученые друзья,
Когда софизмы ваши плохи,
Открыто действуйте, как я:
Снимайте маски, скоморохи!
Ударь себя по колпаку,
Чтоб, понимаешь, зазвенело!
Ескакни на стол и крикни смело:
Ку-ку-ре-ку! Ку-ку-ре-ку!
Вскакивает на стол и кричит по-петушьему. Восторг публики превосходит всякое списание. От грома рукоплесканий разбиваются стекла в окнах и потолок падает вместе с занавесом. Публика обращается в бегство.
Замечательно, что на последних вечерах г. Шур-Юра поморная публика состояла исключительно из полуторастолетних старцев и четырехлетних девочек. Некоторые утверждают, что с девочками были и неродившиеся дети, известные читателям "Искры", но, принимая в соображение возраст девочек, мы обязаны положительно опровергнуть это.
1863
Профессор
(входит на кафедру и, раскланявшись, читает)
Mesdames, messieurs, мне очень жаль —
Я для поморного бонтона
Уже хотел раскрыть скрижаль
Ученья о любви Платона.
Уже я духом нищим рос,
Ливанскому подобясь кедру,
Гордясь, что мне читать пришлось
Его божественную "Федру".
Я полагал: пришла пора
Экспериментов в новом роде,
Перед которым мишура
Юркевич, Галюше и Роде, —
Как вдруг... как вдруг... Messieurs, mesdames...
Я в грязь упал из царства славы...
Герой, равнявшийся богам,
Вдруг червем стал! О, век! О, нравы!
О старцы, полные огня!
Малютки, зрелые рассудком!
Молю вас: встаньте за меня
В борьбе открытой тьмы и дня,
Абстракта с мозгом и желудком.
При слове "желудок" полуторастолетние старцы кричат "браво"!
девочки, глядя на них, хлопают в ладошки.
Messieurs, mesdames, позвольте вас
За это лестное вниманье
Благодарить... теперь, молчанье:
Я продолжаю свой рассказ.
Враги мои — враги науки,
Враги прогресса, тишины —
Всё нигилисты, свистуны,
Весь мир забрать мечтают в руки.
Я первый ими поражен
(Прославлюсь этим я в отчизне!),
Я, для которого Платон
Был идеал в юдольной жизни!
Как он в Афинах, я в Москве —
В Сокольниках и в Эльдорадо —
Хотел на мягкой мураве
Пасти мне вверенное стадо,
Чтоб Аристотелей потом,
Достойных степеней и премий,
Из сих афинских академий
Представить обществу гуртом.
Чтоб, мир узнав в его законах,
Они, как агнцы чистоты,
Не к плоти прилеплялись в женах,
А к свету вечной красоты;
Чтоб несся фимиам волнистый
К небесным силам и земным,-│
Чтоб даже слово "нигилисты"
Навек исчезло, яко дым.
Старцы, выражая свое одобрение, шамкают что-то губами,
наклоняя головы.
Но... мы не от себя зависим!
Во мне унижен сам Платон.
Вдруг сотни анонимных писем
Ко мне летят со всех сторон.
Мне угрожают в них свистками
За то, что, не вступая в бой,
Я называю дураками
Всех расходящихся со мной.
Как будто нам ругаться ново!
Как будто доброй руготни
Словарь покойного Баркова
Вполне исчерпан в наши дни!
Как будто умер Собакевич!
На днях вот Бюхнера честил
Глупцом при публике Панфил
Иосафатович Юркевич.
Его ль не дорог нам пример?
Ужели он нам не учитель?
Он — проповедник всех химер...
Pardon! Химер изобличитель?
Старцы восторженно аплодируют; девочки им подражают.
Дурак! Дурак! Messieurs, mesdames,
Что тут дурного? Я не знаю.
Чтоб всем приятным быть — я сам
Колпак дурацкий надеваю.
Надевает дурацкий колпак с погремушками: девочки хихикают,
пересмеиваются и показывают на профессора пальцами, старцы
благосклонно улыбаются. Взрыв рукоплесканий.
Messieurs, благодарю за честь.
Mesdames, я истинно взволнован...
Я письма бы желал прочесть,
В которых заинтересован.
(Вынимает из разных карманов множество писем.)
Простите мне — дрожит рука.
Я весь пылаю, как в горячке...
(Развертывает одно письмо.)
Вот... Нет, здесь счет погребщика!
(Развертывает другое письмо.)
Вот... Нет, здесь счет белья от прачки.
(Задумчиво.)
Приятен херес и лафит
Весной, как снег на крышах тает;
Особенно, когда в кредит
Вам погребщик их отпускает.
Приятно мне, когда их хмель
Глаза застелет катарактой
И, опуская на постель,
Возносит в области абстракта.
Особенно, когда потом,
С характером сентиментальным,
К вам прачка явится с бельем
И раздушенным и крахмальным.
Платоник волею судьбы
Уступит страсти по привычке:
Так все мы вечные рабы
Так называемой клубнички.
Старцы, погруженные сначала в мечтательную задумчивость, вдруг,
как бы опомнившись, начинают неистово хлопать; девочки продолжают
хихикать, не спуская глаз с колпака.
Итак, messieurs, итак, mesdames,
Надев колпак дурацкий разом,
Я обращаться должен к вам,
Не прибегая к громким фразам.
Долой балласт ненужных слов!
Колпак звенит, упала маска...
Вот писем от моих врагов
Весьма порядочная связка.
Судить ученья двух эпох
Прилично в обществе ученом,
А здесь пред вами — скоморох,
Лишь наряжавшийся Платоном.
Здесь возбуждать дешевый смех
Должны своим проворством руки,
И удивительные штуки
Я сделаю из писем всех.
Делает с изумительным проворством разные фигурки из писем;
девочки вскакивают на стулья, кричат, смеются и весело хлопают
в ладошки.
Вот вам из первого — лошадка...
Вот из второго — петушок...
Вот вам кораблик, хуторок...
В фигурках нету недостатка!
Так ловкий скоморох всегда
Ответствует на вражий вызов!
Но так как в мире, господа,
Нет шарлатанства без сюрпризов,
Я вас и ими наделю
За то, что вы добры и кротки,
И два письма употреблю...
Mesdames, для вас на папильотки.
Делает папильотки и бросает их девочкам; девочки бегут к самой
кафедре и наперерыв их хватают, толкаясь и вырывая их друг
у дружки. Взрыв рукоплесканий потрясает всю залу.
Mesdames, из сердца глубины
Я приношу вам благодарность,
О, если б знали свистуны,
Как всем ясна здесь их коварность.
(Восторженно.)
А вы, ученые друзья,
Когда софизмы ваши плохи,
Открыто действуйте, как я:
Снимайте маски, скоморохи!
Ударь себя по колпаку,
Чтоб, понимаешь, зазвенело!
Ескакни на стол и крикни смело:
Ку-ку-ре-ку! Ку-ку-ре-ку!
Вскакивает на стол и кричит по-петушьему. Восторг публики превосходит всякое списание. От грома рукоплесканий разбиваются стекла в окнах и потолок падает вместе с занавесом. Публика обращается в бегство.