Стихотворение
ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ИЗ ЯРОСЛАВА ИВАШКЕВИЧА (С ПОЛЬСКОГО)
Левитанский Ю. Д.
Ночь. И вино. Меня почти что уже нет.
Лишь чувствую еще под кожей пульс часов,
что гонят кровь мою, как волны.
Слегка заржавев, чуть скрипит пружина.
О молодости думаю — проходит
или прошла, а я и не заметил?
И, напрягаясь из последней силы,
смотрю в бельмо оконного стекла...
Я отдал жизнь свою живущим ныне —
они меня дополнят и премножат.
Один сейчас в Париже — спит в холодной
убогой комнате гостиницы убогой,
во сне мотая черной головой:
ему все снится голая натура,
по памяти набросанная им
при свете тусклой лампочки высокой.
Его все жжет огонь, во мне угасший,
и плачет он, и мать зовет во сне.
Вот тот, который все создать сумеет,
чему придать я форму н е с у м е л.
Второй — он здесь. Он спит тяжелым сном,
усталый, грязный, на руках мозоли,
и сон его ничто не потревожит,
лишь вздрагивает он порой едва.
Все думает он об одной девчонке,
которая живет через дорогу.
А завтра должен он вставать чуть свет,
когда холодной мглою мир укутан,
и все еще от сна слипаются глаза.
Вот тот, который сделает все то,
чего, по лености, мне делать н е х о т е л о с ь.
А третий — самый юный, самый младший,
он спит в своей ночной рубахе длинной
с другими вместе, в общей спальне их,
и никаких не видит сновидений,
а засыпая, думал о стихах,
о сабле, о коне и верном сердце,
готовом к подвигу, о бедных людях,
о людях вообще, которые ему,
хотя и серой кажутся толпою,
но он на самом деле любит их.
Вот тот, который запросто осилит
все то, о чем и думать я н е с м е л.
Лишь чувствую еще под кожей пульс часов,
что гонят кровь мою, как волны.
Слегка заржавев, чуть скрипит пружина.
О молодости думаю — проходит
или прошла, а я и не заметил?
И, напрягаясь из последней силы,
смотрю в бельмо оконного стекла...
Я отдал жизнь свою живущим ныне —
они меня дополнят и премножат.
Один сейчас в Париже — спит в холодной
убогой комнате гостиницы убогой,
во сне мотая черной головой:
ему все снится голая натура,
по памяти набросанная им
при свете тусклой лампочки высокой.
Его все жжет огонь, во мне угасший,
и плачет он, и мать зовет во сне.
Вот тот, который все создать сумеет,
чему придать я форму н е с у м е л.
Второй — он здесь. Он спит тяжелым сном,
усталый, грязный, на руках мозоли,
и сон его ничто не потревожит,
лишь вздрагивает он порой едва.
Все думает он об одной девчонке,
которая живет через дорогу.
А завтра должен он вставать чуть свет,
когда холодной мглою мир укутан,
и все еще от сна слипаются глаза.
Вот тот, который сделает все то,
чего, по лености, мне делать н е х о т е л о с ь.
А третий — самый юный, самый младший,
он спит в своей ночной рубахе длинной
с другими вместе, в общей спальне их,
и никаких не видит сновидений,
а засыпая, думал о стихах,
о сабле, о коне и верном сердце,
готовом к подвигу, о бедных людях,
о людях вообще, которые ему,
хотя и серой кажутся толпою,
но он на самом деле любит их.
Вот тот, который запросто осилит
все то, о чем и думать я н е с м е л.
