Стихотворение
ТРИСМЕГИСТ
Рейн Е. Б.
1. Валютный бар
Я жил в гостинице "Астория" тогда.
"Андропов умер", — коридорная сказала.
"Кто будет дальше?" — "Дальше — Горбачев".
Спать не хотелось. Я полез в бумажник
и подсчитал валюту — хватит мне
на джин и виски и на бутерброды.
Валютный бар темнел свечой стоваттной.
И никого. Один официант
перетирал стаканы полусонно.
Я знал его как Адика. И он
поставил мне кассету —
пел Вертинский. И вдруг сказал:
"Помянем, заплати пятнадцать долларов.
Все остальное — даром". —
"Широкий жест". — "Такой сегодня день". —
"Тогда присядь". — "Нам не положено". —
"Присядь, не первый день
знакомы мы с тобой".
"Я знал Андропова", — сказал официант.
"Ну что ты врешь? Зачем?" —
"Тогда гляди". Он вытащил часы
карманные и щелкнул желтой крышкой
и подал мне. Я глянул и, о Боже,
под крышкой был Андропова портрет.
"Ну, чудеса! Ты, верно, Мефистофель?" —
"Да, Мефистофель по фамилии Фомин". —
"Что будет дальше?" — "Дальше — тишина". —
"Так ты начитан?" Он смолчал и только
подлил мне джина. "Говори, Фомин". —
"Ну, что сказать? Ты все увидишь сам". —
"Мне коридорная сказала — Горбачев". —
"Еще не сразу". — "Ты откуда знаешь?" —
"Такое наше дело. Мы сейчас
горбатого назначим". — "Горбачева?" —
"Да нет, горбатого". — "Я не пойму тебя".
Вертинский пел, что он устал от пудры.
Вошли две финки, заказали шнапс
и стали танцевать, как шерочка с машеркой.
"Ты хочешь их?" — вдруг Адик прошептал.
"Ну, не дури!" — "Какая дурь, они из наших,
у меня в бригаде. С горбатым мы поладим". —
"Что ты врешь? Зачем меня накачиваешь зельем?
Дай сигарету". — "Я жую гашиш". —
"Дай мне гашишу". — "Он не для тебя". —
"Дай денег мне". — "Мы даром не даем,
под вексель разве…" — "А большой процент?" —
"Процентов нет. А срок — четыре года". —
"А сколько можешь?" — "Ровно сто рублей.
Но надо их сначала сжечь на свечке". —
"Зачем?" — "Так надо. Это ритуал.
Потом они из пламени возникнут
уже твоими. Эй, сюда идите!"
Обе финки присели возле стойки.
Вдруг запахло орхидеей.
"Пойдете в номер", — Адик им сказал.
"К нему?" — спросили финки.
"Да, к нему". — "Пиши наряд". —
"Наряд давно готов", —
и Адик вытащил из-под стола салфетку.
"Что это?" — я спросил. "Твой договор
с издательством "Всемирная потеха"". —
"Авансы платите? Когда?" — "Сейчас,
не отходя от кассы". — "В каких деньгах?" —
"Конечно, только в наших". —
"Дай, подпишу". Достал "монблан" мой Адик
и в виски окунул. Я подписал.
"Вот получи, — и он достал медаль
с изображением Гермеса-Трисмегиста. —
Надень ее немедленно под батник".
Вертинский замолчал. Молчали финки.
Заткнулся Адик. Я нацепил медаль,
и финки засмеялись: ""Шампанским" угости!"
"Какого сорта ты предпочитаешь?" —
"Мне все равно". — "Но мне не все равно". —
"Тогда — "Клико"". — "Какого только года?" —
"Бери трехтысячного", — подсказали финки.
"Ладно, наливайте".
И он бутылку вынул из стены.
2. Кратер
Взмыл вертолет почти что вертикально
и полетел к Аваче. Я глядел
на океан, на город, на Камчатку —
все было тихо в этот тихий день.
Вот мертвый кратер затемнел под нами.
Нас было трое — летчик, академик
и я. И приземлился точно вертолет.
Мы вышли и размяли ноги.
Приземисто дымились фумаролы.
Окаменевшие потоки лавы
скользили под ногой. Да пестрый ястреб
планировал, да солнечным столбом
юла Вселенной укрепляла ось.
И мы спустились в кратер по веревке.
Там было сумрачно и видно недалёко,
точно мы в хрустально-мутное попали полушарье.
И зыбкие кристаллы цейса
искрили нам в глаза. Академик
достал свой "Хассельблат" и сделал снимок.
А летчик "Примой" задымил и закричал:
"Эй, кто здесь есть? А ну-ка, выходи!"
Никто не вышел.
"Ну, пора обратно", — промямлил летчик.
Я сказал ему: "Сейчас он выйдет".
Ястреб плыл над нами.
И музыка из поднебесья мерно
вступление играла. Вдруг в тени
склубилась граненая фигурка
в багровом отсвете.
"Назад! Назад, скорее!" —
"Постойте!" — ястреб закричал над головой.
Фигура закачалась и распалась.
Внутри ее стоял трехлетний мальчик
Из лазурита с медными глазами.
"Ты кто?" — спросили мы. "Я — Аполлон.
Я вызвал вас на важное свиданье.
Вам продиктую я решение последней теоремы". —
"Подстроено!" — шепнул мне летчик.
"Иллюзия!" — сказал мне академик.
"Не слушай их!" — мне ястреб прокричал.
"За мной придет другой, мой младший брат.
Еще сегодня спит он в колыбели
и видит сон — я знаю этот сон.
Я сам его составил из огня,
вина, металла. Мы начнем по-новой.
Что было неудачей — в этот раз
получится. Мессия не придет.
Придет мой брат по имени Плеяды.
Вы втроем отправитесь в Москву,
на Южный полюс и на Эверест.
Вы станете бессмертными и Время
разобьете на три части.
Теперь решайте, кто из вас возьмет
какой кусок. Я подскажу.
Ты, летчик, будешь прошлым,
ты, академик, — будущим, а ты,
ты — настоящее". И мальчик
поманил мизинцем нас.
Мы подошли вплотную
к нему, и медные глаза его открылись.
"Я помирил Мессию с Люцифером
и поручаю вам их замысел совместный.
Электрон уже запущен,
изумрудный корень родил ростки,
и Вагнер воскрешен".
Вдруг музыка замолкла,
сгинул ястреб, распался дым,
и прямо на стене авачинского кратера
возникли четыре слова:
Рэм, Рамон, Херам,
последним было слово
Воскресенье…
3. Ночь флота
Был праздник флота.
Белофинской ночью в Неву входили стройно корабли.
Два крейсера, эсминцы, тральщики и субмарины.
На Николаевском мосту стоял мужчина в плаще "болонья".
Бледно-синий дым спиралью уплывал в зенит,
за дельтой поднимались клети кранов
судостроительных. На берегу
два сфинкса наблюдали друг за другом.
Тот человек был молод, и грубая Судьба
еще не нанесла рельеф на щеки и лоб его.
Мост начал подниматься, а человек
сошел на набережную и к воде спустился.
Волна плескала жидким малахитом.
И было тихо.
Он закурил и воду зачерпнул ладонью.
Поднес к глазам он невскую водицу,
и вдруг Венера отразилась в ней,
составился какой-то быстрый промельк.
Человек вгляделся, на его ладони
лежала точно такая ночь, но только
сто лет спустя. Он увидел,
что сам он неизменен,
но окружение переменилось:
другие крейсера и миноносцы,
другой трамвай через мосты скользил,
другие люди стаей шли на остров.
Вдруг на сухой зауженной ладони его
лицо открылось — могучие надбровья,
и молодые замкнутые губы,
нос, мягко вздернутый, белесая копна,
очки зеркальные закрыли ей глаза.
И женщина сказала: "Это я.
Гляди, не бойся. В эту ночь
к тебе я отправляюсь
со скоростью разбуженного света,
лечу сквозь электронные поля
и буду здесь, когда настанет срок". —
"Ты кто?" — "Я — замысел о нашей жизни.
Я родилась в Египте, в пирамиде,
в реторте Трисмегиста девять тысяч
четыреста назад четыре года.
Теперь меня позвали, я лечу, ты жди меня.
И человек опять в ладонь вгляделся:
Москва мелькала, Лондон и Нью-Йорк,
соборы, корабли и острова,
страницы книги с полустертым шрифтом,
татуировки, деньги, поезда.
И стало холодно перед рассветом,
шел крейсер "Киров", и пестрели
расцвечиванья флаги. Серые орудья
искали цели за ближним горизонтом,
на мостике виднелся адмирал,
сигнальщик быстро выкинул флажки.
Я понял — сообщенье для меня:
"Ты должен ждать. Ты должен только ждать".
Я жил в гостинице "Астория" тогда.
"Андропов умер", — коридорная сказала.
"Кто будет дальше?" — "Дальше — Горбачев".
Спать не хотелось. Я полез в бумажник
и подсчитал валюту — хватит мне
на джин и виски и на бутерброды.
Валютный бар темнел свечой стоваттной.
И никого. Один официант
перетирал стаканы полусонно.
Я знал его как Адика. И он
поставил мне кассету —
пел Вертинский. И вдруг сказал:
"Помянем, заплати пятнадцать долларов.
Все остальное — даром". —
"Широкий жест". — "Такой сегодня день". —
"Тогда присядь". — "Нам не положено". —
"Присядь, не первый день
знакомы мы с тобой".
"Я знал Андропова", — сказал официант.
"Ну что ты врешь? Зачем?" —
"Тогда гляди". Он вытащил часы
карманные и щелкнул желтой крышкой
и подал мне. Я глянул и, о Боже,
под крышкой был Андропова портрет.
"Ну, чудеса! Ты, верно, Мефистофель?" —
"Да, Мефистофель по фамилии Фомин". —
"Что будет дальше?" — "Дальше — тишина". —
"Так ты начитан?" Он смолчал и только
подлил мне джина. "Говори, Фомин". —
"Ну, что сказать? Ты все увидишь сам". —
"Мне коридорная сказала — Горбачев". —
"Еще не сразу". — "Ты откуда знаешь?" —
"Такое наше дело. Мы сейчас
горбатого назначим". — "Горбачева?" —
"Да нет, горбатого". — "Я не пойму тебя".
Вертинский пел, что он устал от пудры.
Вошли две финки, заказали шнапс
и стали танцевать, как шерочка с машеркой.
"Ты хочешь их?" — вдруг Адик прошептал.
"Ну, не дури!" — "Какая дурь, они из наших,
у меня в бригаде. С горбатым мы поладим". —
"Что ты врешь? Зачем меня накачиваешь зельем?
Дай сигарету". — "Я жую гашиш". —
"Дай мне гашишу". — "Он не для тебя". —
"Дай денег мне". — "Мы даром не даем,
под вексель разве…" — "А большой процент?" —
"Процентов нет. А срок — четыре года". —
"А сколько можешь?" — "Ровно сто рублей.
Но надо их сначала сжечь на свечке". —
"Зачем?" — "Так надо. Это ритуал.
Потом они из пламени возникнут
уже твоими. Эй, сюда идите!"
Обе финки присели возле стойки.
Вдруг запахло орхидеей.
"Пойдете в номер", — Адик им сказал.
"К нему?" — спросили финки.
"Да, к нему". — "Пиши наряд". —
"Наряд давно готов", —
и Адик вытащил из-под стола салфетку.
"Что это?" — я спросил. "Твой договор
с издательством "Всемирная потеха"". —
"Авансы платите? Когда?" — "Сейчас,
не отходя от кассы". — "В каких деньгах?" —
"Конечно, только в наших". —
"Дай, подпишу". Достал "монблан" мой Адик
и в виски окунул. Я подписал.
"Вот получи, — и он достал медаль
с изображением Гермеса-Трисмегиста. —
Надень ее немедленно под батник".
Вертинский замолчал. Молчали финки.
Заткнулся Адик. Я нацепил медаль,
и финки засмеялись: ""Шампанским" угости!"
"Какого сорта ты предпочитаешь?" —
"Мне все равно". — "Но мне не все равно". —
"Тогда — "Клико"". — "Какого только года?" —
"Бери трехтысячного", — подсказали финки.
"Ладно, наливайте".
И он бутылку вынул из стены.
2. Кратер
Взмыл вертолет почти что вертикально
и полетел к Аваче. Я глядел
на океан, на город, на Камчатку —
все было тихо в этот тихий день.
Вот мертвый кратер затемнел под нами.
Нас было трое — летчик, академик
и я. И приземлился точно вертолет.
Мы вышли и размяли ноги.
Приземисто дымились фумаролы.
Окаменевшие потоки лавы
скользили под ногой. Да пестрый ястреб
планировал, да солнечным столбом
юла Вселенной укрепляла ось.
И мы спустились в кратер по веревке.
Там было сумрачно и видно недалёко,
точно мы в хрустально-мутное попали полушарье.
И зыбкие кристаллы цейса
искрили нам в глаза. Академик
достал свой "Хассельблат" и сделал снимок.
А летчик "Примой" задымил и закричал:
"Эй, кто здесь есть? А ну-ка, выходи!"
Никто не вышел.
"Ну, пора обратно", — промямлил летчик.
Я сказал ему: "Сейчас он выйдет".
Ястреб плыл над нами.
И музыка из поднебесья мерно
вступление играла. Вдруг в тени
склубилась граненая фигурка
в багровом отсвете.
"Назад! Назад, скорее!" —
"Постойте!" — ястреб закричал над головой.
Фигура закачалась и распалась.
Внутри ее стоял трехлетний мальчик
Из лазурита с медными глазами.
"Ты кто?" — спросили мы. "Я — Аполлон.
Я вызвал вас на важное свиданье.
Вам продиктую я решение последней теоремы". —
"Подстроено!" — шепнул мне летчик.
"Иллюзия!" — сказал мне академик.
"Не слушай их!" — мне ястреб прокричал.
"За мной придет другой, мой младший брат.
Еще сегодня спит он в колыбели
и видит сон — я знаю этот сон.
Я сам его составил из огня,
вина, металла. Мы начнем по-новой.
Что было неудачей — в этот раз
получится. Мессия не придет.
Придет мой брат по имени Плеяды.
Вы втроем отправитесь в Москву,
на Южный полюс и на Эверест.
Вы станете бессмертными и Время
разобьете на три части.
Теперь решайте, кто из вас возьмет
какой кусок. Я подскажу.
Ты, летчик, будешь прошлым,
ты, академик, — будущим, а ты,
ты — настоящее". И мальчик
поманил мизинцем нас.
Мы подошли вплотную
к нему, и медные глаза его открылись.
"Я помирил Мессию с Люцифером
и поручаю вам их замысел совместный.
Электрон уже запущен,
изумрудный корень родил ростки,
и Вагнер воскрешен".
Вдруг музыка замолкла,
сгинул ястреб, распался дым,
и прямо на стене авачинского кратера
возникли четыре слова:
Рэм, Рамон, Херам,
последним было слово
Воскресенье…
3. Ночь флота
Был праздник флота.
Белофинской ночью в Неву входили стройно корабли.
Два крейсера, эсминцы, тральщики и субмарины.
На Николаевском мосту стоял мужчина в плаще "болонья".
Бледно-синий дым спиралью уплывал в зенит,
за дельтой поднимались клети кранов
судостроительных. На берегу
два сфинкса наблюдали друг за другом.
Тот человек был молод, и грубая Судьба
еще не нанесла рельеф на щеки и лоб его.
Мост начал подниматься, а человек
сошел на набережную и к воде спустился.
Волна плескала жидким малахитом.
И было тихо.
Он закурил и воду зачерпнул ладонью.
Поднес к глазам он невскую водицу,
и вдруг Венера отразилась в ней,
составился какой-то быстрый промельк.
Человек вгляделся, на его ладони
лежала точно такая ночь, но только
сто лет спустя. Он увидел,
что сам он неизменен,
но окружение переменилось:
другие крейсера и миноносцы,
другой трамвай через мосты скользил,
другие люди стаей шли на остров.
Вдруг на сухой зауженной ладони его
лицо открылось — могучие надбровья,
и молодые замкнутые губы,
нос, мягко вздернутый, белесая копна,
очки зеркальные закрыли ей глаза.
И женщина сказала: "Это я.
Гляди, не бойся. В эту ночь
к тебе я отправляюсь
со скоростью разбуженного света,
лечу сквозь электронные поля
и буду здесь, когда настанет срок". —
"Ты кто?" — "Я — замысел о нашей жизни.
Я родилась в Египте, в пирамиде,
в реторте Трисмегиста девять тысяч
четыреста назад четыре года.
Теперь меня позвали, я лечу, ты жди меня.
И человек опять в ладонь вгляделся:
Москва мелькала, Лондон и Нью-Йорк,
соборы, корабли и острова,
страницы книги с полустертым шрифтом,
татуировки, деньги, поезда.
И стало холодно перед рассветом,
шел крейсер "Киров", и пестрели
расцвечиванья флаги. Серые орудья
искали цели за ближним горизонтом,
на мостике виднелся адмирал,
сигнальщик быстро выкинул флажки.
Я понял — сообщенье для меня:
"Ты должен ждать. Ты должен только ждать".