Стихотворение
УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ В КАФЕ “ГРЕКО”
Рейн Е. Б.
Бывают странные случайности —
Даю Вам слово или зуб —
Я забежал сюда по крайности,
Поскольку был предельно туп.
Хотелось как-нибудь позавтракать,
Уж полдень бил в колокола.
Моя яичница да здравствует!
Вошел — была и не была!
И вот, рассевшись на диванчике,
Я с удивленьем узнаю,
Что итальянские обманщики
Не уважают плоть мою.
Тут только кофе с алкоголями,
Да сандвичи, да dolсe vita,
Еще пирожные, которыми
Мне в Риме завтракать обида.
И я хотел уже отчаливать
И поискать чего попроще,
Но аппетит вопил отчаянно:
Кто ищет — не всегда обрящет!
И заказал я что-то глупое
И поглядел на эти стены,
А дорогое и безлюдное
Кафе пустело постепенно.
И, закусив какой-то курицей,
Положенною на горбушку,
Уставил взор, красот взыскующий,
Ширяющий на всю катушку.
И надо мной меж ламбрекенами
Висела в рамочке страница,
Которой бы аборигенам бы
Всех больше надо бы гордиться.
И вмиг узнал я почерк Гоголя
Про подлецов и департамент
И завитушки те, что около,
Пера гусиного орнамент.
И эти яти, эти ижицы
И росчерк гениально-острый,
Как флот, что по проливу движется
В Страну Великого Господства.
Вот здесь, за этими диванами,
Как папуасы и разини,
Они и нежились с Ивановым
И говорили о России.
Тогда холмы сникали римские,
Бледнели папы в Ватикане,
Ее просторы исполинские
В кафе сивухой затекали.
Сюда входили люди лютые,
И нарастал здесь гомон русский,
Пил граппу Иоанн с Малютою,
“Карвуазье” Филипп и Курбский.
Кто объедался кремом приторным,
Кто падал головой об столик,
Пророки, каторгой обритые,
Лежали навзничь возле стоек.
Один сидел, ликер заглатывая,
Единственный был в равновесье,
Все время на брегет поглядывая,
Поскольку собирался к мессе.
А в глубине, гуляя бедненько,
Где эмиграция припухла,
Мицкевич ждал себе соперника
Из ледяного Петербурга.
Вдруг кто-то подошел панически
И протянул ко мне бумагу,
И я, безумный, но практический,
Всю сразу потерял отвагу.
Был этот счет исчислен лирами
И должен быть оплачен лирой,
И я его в досаде выронил
Рукой безденежной и сирой,
Поскольку я проел в безумии
Штаны себе, жене костюмчик.
И я вздохнул с такою думою:
“Куда ты делся, мой подстрочник?”
Ну что ж, судьбы не изнасилуешь,
Она гуляет не впервые.
Давайте, Николай Васильевич,
Оставим вместе чаевые.
Даю Вам слово или зуб —
Я забежал сюда по крайности,
Поскольку был предельно туп.
Хотелось как-нибудь позавтракать,
Уж полдень бил в колокола.
Моя яичница да здравствует!
Вошел — была и не была!
И вот, рассевшись на диванчике,
Я с удивленьем узнаю,
Что итальянские обманщики
Не уважают плоть мою.
Тут только кофе с алкоголями,
Да сандвичи, да dolсe vita,
Еще пирожные, которыми
Мне в Риме завтракать обида.
И я хотел уже отчаливать
И поискать чего попроще,
Но аппетит вопил отчаянно:
Кто ищет — не всегда обрящет!
И заказал я что-то глупое
И поглядел на эти стены,
А дорогое и безлюдное
Кафе пустело постепенно.
И, закусив какой-то курицей,
Положенною на горбушку,
Уставил взор, красот взыскующий,
Ширяющий на всю катушку.
И надо мной меж ламбрекенами
Висела в рамочке страница,
Которой бы аборигенам бы
Всех больше надо бы гордиться.
И вмиг узнал я почерк Гоголя
Про подлецов и департамент
И завитушки те, что около,
Пера гусиного орнамент.
И эти яти, эти ижицы
И росчерк гениально-острый,
Как флот, что по проливу движется
В Страну Великого Господства.
Вот здесь, за этими диванами,
Как папуасы и разини,
Они и нежились с Ивановым
И говорили о России.
Тогда холмы сникали римские,
Бледнели папы в Ватикане,
Ее просторы исполинские
В кафе сивухой затекали.
Сюда входили люди лютые,
И нарастал здесь гомон русский,
Пил граппу Иоанн с Малютою,
“Карвуазье” Филипп и Курбский.
Кто объедался кремом приторным,
Кто падал головой об столик,
Пророки, каторгой обритые,
Лежали навзничь возле стоек.
Один сидел, ликер заглатывая,
Единственный был в равновесье,
Все время на брегет поглядывая,
Поскольку собирался к мессе.
А в глубине, гуляя бедненько,
Где эмиграция припухла,
Мицкевич ждал себе соперника
Из ледяного Петербурга.
Вдруг кто-то подошел панически
И протянул ко мне бумагу,
И я, безумный, но практический,
Всю сразу потерял отвагу.
Был этот счет исчислен лирами
И должен быть оплачен лирой,
И я его в досаде выронил
Рукой безденежной и сирой,
Поскольку я проел в безумии
Штаны себе, жене костюмчик.
И я вздохнул с такою думою:
“Куда ты делся, мой подстрочник?”
Ну что ж, судьбы не изнасилуешь,
Она гуляет не впервые.
Давайте, Николай Васильевич,
Оставим вместе чаевые.