Стихотворение
ЯЗЫКИ
Вознесенский А. А.
«Кто вызывал меня?
Аз язык...»
...Ах, это было, как в сочельник! В полу —
мраке собора алым языком извивался
кардинал. Пред ним, как онемевший
хор, тремя рядами разинутых ртов
замерла паства, ожидая просвирок.
Пасть негра-банкира была разинута, как
галоша на красной подкладке.
«Мы — языки...»
Наконец-то я узрел их.
Из разъятых зубов, как никелированные за —
стежки на «молниях», из-под напудрен —
ных юбочек усов, изнывая, вываливались
алые лизаки.
У, сонное зевало, с белой просвиркой, белев —
шей, как запонка на замшевой поду —
шечке.
У, лебезенок школьника, словно промокашка
с лиловой кляксой и наоборотным отпе —
чатком цифр.
У, лизоблуцы...
Над едало,к сластены, из которого, как из
кита, б»-ли нетерпеливые фонтанчики,
порхал куплет:
«Продавщица, точно Ева, —
ящик яблочек — налево!»
Два оратора перед дискуссией смазывали
свои длинные, как лыжи с желобками
посередине, мазью для скольжения, у
бюрократа он был проштемпелеван лило —
выми чернилами, будто мясо на
рынке.
У, языки клеветников, как перцы, фарширо —
ванные пакостями, они язвивались и яз —
дваивались на конце, как черные фраки
или мокрицы.
У одного язвило набухло, словно лиловая
картофелина в сырой темноте подзе —
мелья. Белыми стрелами из него произ —
растали сплетни. Ядило этот был короче
других языков. Его, видно, ухватили
однажды за клевету, но он отбросил кон —
чик, как ящерица отбрасывает хвост.
Отрос снова!
Мимо черт нес в ад двух критиков, взяв их,
как зайца за уши, за их ядовитые
язоилы.
Поистине не на трех китах, а на трех язы —
ках, как чугунный горшок на костре, за —
кипает мир.
...И нашла тьма-тьмущая языков, и смеша —
лись речи несметные, и рухнул Вавилон...
По тротуарам под 35 градусов летели замерз —
шие фигуры, вцепившись зубами в уп —
ругие облачка пара изо рта, будто в воз —
душные шары.
У некоторых на облачках, как в комиксах,
были написаны мысли и афоризмы.
А у постового пар был статичен и имел фор —
му плотной белой гусиной ноги. Будто
он держал ее во рту за косточку.
Языки прятались за зубами — чтобы не от —
морозиться.
Аз язык...»
...Ах, это было, как в сочельник! В полу —
мраке собора алым языком извивался
кардинал. Пред ним, как онемевший
хор, тремя рядами разинутых ртов
замерла паства, ожидая просвирок.
Пасть негра-банкира была разинута, как
галоша на красной подкладке.
«Мы — языки...»
Наконец-то я узрел их.
Из разъятых зубов, как никелированные за —
стежки на «молниях», из-под напудрен —
ных юбочек усов, изнывая, вываливались
алые лизаки.
У, сонное зевало, с белой просвиркой, белев —
шей, как запонка на замшевой поду —
шечке.
У, лебезенок школьника, словно промокашка
с лиловой кляксой и наоборотным отпе —
чатком цифр.
У, лизоблуцы...
Над едало,к сластены, из которого, как из
кита, б»-ли нетерпеливые фонтанчики,
порхал куплет:
«Продавщица, точно Ева, —
ящик яблочек — налево!»
Два оратора перед дискуссией смазывали
свои длинные, как лыжи с желобками
посередине, мазью для скольжения, у
бюрократа он был проштемпелеван лило —
выми чернилами, будто мясо на
рынке.
У, языки клеветников, как перцы, фарширо —
ванные пакостями, они язвивались и яз —
дваивались на конце, как черные фраки
или мокрицы.
У одного язвило набухло, словно лиловая
картофелина в сырой темноте подзе —
мелья. Белыми стрелами из него произ —
растали сплетни. Ядило этот был короче
других языков. Его, видно, ухватили
однажды за клевету, но он отбросил кон —
чик, как ящерица отбрасывает хвост.
Отрос снова!
Мимо черт нес в ад двух критиков, взяв их,
как зайца за уши, за их ядовитые
язоилы.
Поистине не на трех китах, а на трех язы —
ках, как чугунный горшок на костре, за —
кипает мир.
...И нашла тьма-тьмущая языков, и смеша —
лись речи несметные, и рухнул Вавилон...
По тротуарам под 35 градусов летели замерз —
шие фигуры, вцепившись зубами в уп —
ругие облачка пара изо рта, будто в воз —
душные шары.
У некоторых на облачках, как в комиксах,
были написаны мысли и афоризмы.
А у постового пар был статичен и имел фор —
му плотной белой гусиной ноги. Будто
он держал ее во рту за косточку.
Языки прятались за зубами — чтобы не от —
морозиться.